"Я волком бы выгрыз сволочизм". Путь Рубена Григоряна
Обновлено: 4 дня назад
Руководитель больших проектов, написавший «Маленького мальчика». 8 СЕНТЯБРЯ, 2026, YEREVAN ONLINE Mag.
Следя по телевизору за прощанием с Шарлем Азнавуром, Рубен Григорян долго не решался поднять голову. В очерке, который он написал потом, остались медленные шаги солдат, гроб под французским флагом, лица стоящих рядом людей. Себя он запомнил молчащим.
В этих строчках его узнаёшь ближе, чем в биографической справке. От известного предпринимателя, руководителя больших проектов обычно ждут уверенности. Он и сам привык принимать решения. А здесь признаётся в растерянности перед уходом человека, которого чувствовал родным. Азнавур у него не помещается в слова о величии и заслугах. Слишком больно согласиться, что его больше нет.
Его признание запоминается: боялся посмотреть. В публицистике Григорян бывает резок, не оставляет себе пути к отступлению. Здесь он позволяет читателю увидеть собственную беспомощность.
Рубен Цолакович Григорян много лет строит в Москве и Ереване, руководит Rutsog Invest, участвует в культурных проектах. Эта часть его жизни хорошо видна. У неё есть названия, адреса, здания. Но человек, которого открывают его книги, не исчерпывается сделанным. В нём продолжается жизнь, почти неразличимая за деловыми словами: память об отце, нежность к ребёнку, болезненная потребность доверять людям.
Он говорит о людской корысти с горечью. Его задевает привычка всё переводить в выгоду, даже отношения, которым положено было бы оставаться свободными от расчёта. В его положении легко было бы счесть такую привычку неизбежной и научиться жить, заранее делая на неё поправку. Судя по его текстам, окончательно примириться с ней он не смог.
В его горечи слышится очень личное. От материального успеха принято ждать защищённости. Он многое облегчает, многое позволяет устроить. Но искренность другого человека по-прежнему приходится принимать на веру. Ты можешь хорошо разбираться в делах и ошибиться в том, кому открылся. Причём сама ошибка ещё не самое горькое. После неё трудно снова услышать доброе слово, не прислушиваясь к возможной просьбе, которая за ним последует.
Григорян признавался, что не раз доверял и ошибался. В его прозе доверие всё равно остаётся необходимым. Он возвращается к нему, словно разочарование не даёт достаточных оснований отменить саму возможность близости.
В «Маленьком мальчике» ребёнок любит мир и отца открыто, не оглядываясь. В этой любви ещё нет опасения отдать больше, чем получишь. Она вообще ничего не подсчитывает. Григорян задерживается возле такого чувства, всматривается в него с вниманием взрослого человека, которому уже известно, как легко оно может быть ранено.
При этом он возражает, когда искреннюю прозу торопятся объявить автобиографией. Писатель имеет право на чужую судьбу, на воображение, на чувство, которое не обязано повторять его собственную жизнь. Но, выбирая, о чём писать, Григорян снова обращается к любви отца и сына. Возле этого чувства ему есть что сказать.
В объяснении одного эпизода у него есть простая фраза: «Я к своему сыну, мой отец ко мне. Это всё продолжается».
Такое продолжение почти незаметно снаружи. Сын вырастает, и однажды ему самому становится страшно за ребёнка. Он узнаёт отцовскую тревогу уже изнутри. То, что прежде казалось строгостью или излишней заботой, обретает другой смысл. В книгах Григоряна эта близость поколений сохраняет тепло, которое не удаётся передать никаким перечнем семейных добродетелей. Человек смотрит на сына — и чувствует рядом отца.
Позже появляется книга «Мой сын идёт на войну». Её герой теряет единственного сына и остаётся перед необходимостью жить дальше, защищать родную землю. Григорян отдаёт себе отчёт в цене этой верности. В его повествовании отец не перестаёт быть отцом, когда становится солдатом. Любовь к ребёнку не позволяет войне отдалиться, сделаться историей о чужих потерях. Всё происходит слишком близко.
Фильм о Григоряне назван «Возвращение к себе». В декабре 2018 года его представили вместе с «Маленьким мальчиком». Название фильма хочется отнести и к тому движению, которое чувствуешь в его прозе: взрослый человек прислушивается к себе прежнему. Там осталось многое, что он не готов признать пройденным.
Возвращение здесь можно понять как попытку узнать себя за всем приобретённым. За обязанностями, должностью, опытом, который учит осторожности. Приобретённое не всегда делает человека ближе к самому себе. За чужими ожиданиями порой перестаёшь слышать, чего хочешь ты. У Григоряна он слышен в литературе. Там можно задержаться возле того, что в повседневном разговоре слишком легко закрыть коротким ответом.
Он не всегда говорит мягко. В его публицистике бывают слова, от которых собеседнику трудно отмахнуться. Но за ними стоит прочитать ещё несколько строк.
В статье «Мерзавцы должны уйти!» он обращается к словам пожилой женщины, спрашивающей о справедливости. И почти сразу вспоминает собственную мать. Политическое негодование вдруг получает совсем близкое лицо. Он думает о том, какими трудами матери растят детей, как ждут их, как боятся за сыновей, оказавшихся на войне. Жёсткий заголовок остаётся наверху страницы. В самом тексте - женщина, которую ему хотелось бы утешить.
Дальше уже трудно видеть в нём только обличителя. Вспомнив мать, он не может рассуждать с прежней отстранённостью. Перед ним чья-то жизнь, и она узнаваема до боли. Он помнит, чего стоило вырастить ребёнка.
Его гнев не даёт того облегчения, которое иногда приносит высказанное обвинение. Женщина осталась со своей тревогой. Сказать, кто виноват, ещё недостаточно, чтобы ей стало легче. И Григорян продолжает думать о ней.
Одна из его статей начинается обращением: «дорогой мой человек». Он пытается понять, что происходит с соотечественниками, почему так трудно договориться с самими собой. Может спорить, укорять, терять терпение. А обращение уже произнесено. Тот, к кому он говорит, ему дорог.
Так я читаю и его боль за Армению. Ему недостаточно любоваться ею издали. Он ждёт от родной страны жизни, в которой людям будет легче оставаться дома, растить детей, уважать друг друга. В собственных статьях он связывает политику с простыми человеческими потребностями и возражает против привычки оправдывать материальной выгодой всё, что причиняет людям вред.
За этими требованиями можно услышать усталость. Но слышно и ожидание. Григорян всё ещё обращается к человеку, рассчитывая, что тот поймёт. Окончательно разуверившемуся незачем было бы так настойчиво искать слова.
Армянский музей Москвы, созданный по его инициативе, тоже принадлежит этому разговору. Григорян вложил средства и труд в сохранение памяти, в возможность передать её детям. Для него прошлое требует участия. Нужно собрать, уберечь, дать прочитать и увидеть - иначе слишком многое уйдёт вместе с теми, кто ещё помнит.
У такой работы иной срок, чем у делового соглашения. Она может отозваться в человеке много позже встречи с книгой или экспонатом. Григоряну важно было создать саму возможность этой встречи. В его биографии музей остаётся местом, где материальные средства служат привязанности к своему народу.
Писательство продолжает эту работу уже наедине с читателем. В книге можно сохранить то, чему трудно найти место в официальной истории: отцовский взгляд, детскую доверчивость, страх, который человек не решается признать вслух. У Григоряна эти переживания не выглядят слишком малыми на фоне больших дел. Он отдаёт им время и внимание.
Теперь его стихи звучат в песнях - «Белый рояль», «Люди негодяи». Человек, не знакомый с его деловой биографией, может встретиться с ним через музыку. Без предварительного рассказа о том, сколько он построил и каких высот достиг. Сначала услышать то, что его волнует.
Новая песня «Я волком бы выгрыз сволочизм», написанная на его стихи, и созданный к ней клип занимают в этом знакомстве особое место. Над видео работала профессиональная команда, использующая последние разработки ИИ. Поэзия Григоряна получила современную экранную форму и вышла к другой аудитории.
За резким названием этой работы стоит тот же автор, который пишет о бескорыстной любви ребёнка. С этими страницами в памяти иначе воспринимаешь его непримиримость к корысти. Для него есть отношения, в которые расчёт не должен входить. Когда входит - человек теряет гораздо больше, чем деньги.
Песня выводит Григоряна-поэта к слушателю, которому он ещё ничего о себе не рассказывал. Возможно, незнакомый человек узнает в этих словах собственную обиду - ту, которую давно перестал объяснять даже близким. Так написанное наедине становится разговором.
При этом свести Григоряна к возмущению было бы несправедливо. В его книгах остаётся пространство для любви, которая ничем себя не оправдывает. Для памяти, от которой больно и которую всё равно берегут. Для нежности взрослого мужчины, не ставшей менее необходимой оттого, что он привык руководить.
В молодости он был чемпионом Армении по боксу. О ринге говорит как о месте, где приходится преодолевать собственный страх. Но особенно запоминается, что в рассказе о боксе его занимают и объятия после боя. Противники выдержали. Теперь борьба закончилась, можно подойти друг к другу.
В этом рассказе о спорте мне слышится желание, знакомое по другим его текстам: чтобы борьба когда-нибудь закончилась. Чтобы, выдержав её, человек ещё мог обнять другого. У Григоряна хватает жёсткости для спора. Но его проза снова возвращает к близости, ради которой эту жёсткость можно отложить.
Есть у Григоряна и небольшой текст о зимней поездке в Ереван. Он хотел увидеть любимый город под снегом. Но прогулка принесла разочарование: неубранные тротуары, лёд, застройка, в которой ему виделась жадность. Он написал об этом резко, с обидой на тех, кому доверен город.
И всё-таки мне запомнилось другое: с каким чувством он туда ехал. В его ожидании была простая радость предстоящей встречи. Хотелось увидеть Ереван красивым. Погулять. Побыть рядом с тем, что любишь, без необходимости сердиться и защищать.
«А ведь так хотелось уехать с другими чувствами!»
