Марика Чиркина-Геворкян, которая не любит сумерек
Обновлено: 17 часов назад
11 СЕНТЯБРЯ 2026, АШОТ ПОГОСЯН, YEREVAN ONLINE Mag.
Да-да, она не любит сумерек. Это не красивая поза. Это ее ответ на вопрос о первом кадре фильма, который можно было бы снять о ней. Утро подходит. День подходит. Ночь тоже. Сумерки - нет.
В этом есть точность. Ей не нравится состояние, когда свет уже ушел, а темнота еще не стала честной. Она вообще не любит мутное. Перед работой убирает стол. Лишних вещей не держит. За пять минут до начала первая фраза уже должна быть в голове. Если внутри еще шумит тревога, она не садится за ноутбук. Ждет, пока мысль примет форму.
На столе у нее порядок. В текстах - тайна.
Женщина ночью уходит от мужа и почти спасается, но ребенок вспоминает об игрушечной пчелке, оставленной дома. На ереванском углу лежит кольцо с крупным бриллиантом. В московском метро молодой человек стоит у края платформы. В операционной виден обнаженный нерв. Все это у Марики работает одинаково. История трогается с места не от общего рассуждения, а от одной детали. Дальше деталь делает свое дело.
Так она пишет. Так она помнит. Так же устроена и ее собственная жизнь, если смотреть на нее внимательно.
Ее детство прошло в Ереване, на улице Налбандяна. Квартира была на высоком бельэтаже. Окна дедушкиного кабинета выходили на улицу. Она любила сидеть там и ждать, когда дедушка вернется из института на обед. Замечала его на тротуаре и бежала навстречу.
Перед домом ходили трамваи. Второй и третий маршруты. Они проходили с грохотом. Стекла дрожали. Марике нравился этот звук.
Двор лежал между Налбандяна и Исаакяна. Там было футбольно-баскетбольное поле, круглая беседка, короткий ряд гаражей. После летнего дождя пахло мокрыми деревьями, розовыми кустами и жасмином, который рос на подоконнике у открытого окна.
Из детства у нее осталась одна маленькая сцена. В ней уже виден будущий сценарист.
Она играла с ребятами у бассейна возле Дома камерной музыки. Увидела дедушку. Перебежала дорогу, обняла его. Он предложил пойти вместе гулять, потом зайти к кому-нибудь в гости. Она отказалась. Ее ждали дети, игра была важнее. Дедушка засмеялся и сказал по-армянски, что маленькая овечка или теленок всегда охотнее бегает со сверстниками. Он ушел.
Через несколько минут игра перестала быть нужной. Марика побежала за ним. Добежала до кинотеатра "Наири". Заглядывала во дворы, где он мог задержаться. Искала. Не нашла. Вернулась домой. Стала ждать. Тогда и решила: если дедушка еще раз позовет ее с собой, она уже не откажется.
Эта сцена осталась в памяти целиком. Девочка сначала выбирает друзей. Потом бежит за человеком, которого упустила. Уже здесь есть то, что потом много раз появится в ее прозе и сценариях: выбор, опоздание, память, внезапный поворот, который нельзя отмотать назад.
Дома звучали три языка. Когда не было посторонних, говорили по-грузински. В обычной жизни вокруг были и армянский, и русский. В свидетельстве о рождении ее записали Марией, в честь бабушки по материнской линии, жившей когда-то в Тифлисе. Марика было домашним именем. Потом оно и стало для нее настоящим.
Она училась в русской школе N 34 имени Степана Лисициана. Какое-то время жила у бабушки недалеко от привокзальной площади, поэтому сначала ходила в ближайшую школу. Потом вернулась в квартиру на Налбандяна, но школу не поменяла. Каждое утро ездила туда на втором трамвае.
Школу она любила. Ждала первого сентября. Не каникул, а именно школу. С первого класса ее вела Тамара Карповна, учительница русского языка и литературы. Сочинения Марики она просила читать вслух перед классом.
Первые тексты были сказками. Еще были сочинения о природе. Их Марика показывала дедушке и бабушке. Оба хорошо владели словом.
В доме была большая библиотека. Стояли русские классики. Читали вслух. Читали дедушка и обе бабушки. Рядом были кинотеатры: "Наири", "Пионер", летний кинотеатр в Доме офицеров, "Москва". Первый фильм она не помнит. Помнит другое - темный зал и радость от того, что сейчас начнется история.
Ереван ее детства почти не менялся, потому что рос вместе с ней. Рядом строили Дом камерной музыки. Появился бассейн. В парке высаживали кусты, и каждую весну девочка проверяла, кто выше - она или они. Открытие метро стало событием. Позже выяснилось, что отец имел к этому прямое отношение.
* * *
Отец, Рудик Геворкян, отслужил три года на флоте. Потом окончил Политехнический институт, стал инженером-механиком и работал на крупных партийных должностях. По линии ЦК Компартии Армении курировал работы в ереванском метрополитене. За это получил благодарственные грамоты из Москвы.
Это официальная часть.
Дома он был другим человеком. Любил вкусно поесть. После обеда мог прилечь на полчаса. Разбирался в фасонах и цветах одежды. Родственники и друзья спрашивали у него совета, что надеть. Он был энергичным, требовательным и честным. Умел шутить. Когда сердился, не ругался матом. Просто хмурился и смотрел исподлобья.
Марика говорит, что внешне и по темпераменту похожа на него. От него же у нее энергия и вера в свои силы.
Отец занимался не только службой. Ему были важны город, порядок и красота. Он участвовал в озеленении Еревана, в восстановлении церквей, в городских делах, которые делаются не для отчета, а потому, что человеку небезразлично, как выглядит место, где он живет.
Мать была хирургической медсестрой. Какое-то время работала фельдшером в госпитале. Хорошо знала медицину. Свободно говорила по-грузински. Много читала по-русски. Любила Ибсена. Марика называет ее ранимой, сердобольной и противоречивой.
От матери в ее жизнь пришли медицинские сюжеты и особый взгляд на уязвимость человека. От отца - крепкость, чувство собственного веса и спокойное упрямство. От дедушки - книги, речь, старый Ереван. От двора - люди и характеры.
У отца была своя книга воспоминаний. Она называлась "Акунк", то есть "Истоки". Он писал о старом Ереване, об улице Свердлова, об экономике Армении, о Карене Демирчяне, о своем друге детства, режиссере Нерсесе Оганесяне. Дочь потом тоже вернется и к старому Еревану, и к улице Свердлова. Только уже своим путем.
Книгу "Я здесь больше не живу..." Марика посвятила отцу. Это не жест вежливости. Это адрес.
* * *
Из Еревана она уезжала не один раз. Но окончательный переезд в Москву пришелся на середину девяностых, на годы, которые в Армении помнят очень хорошо и без лишних пояснений.
Город стоял в темноте. Была блокада. Шла война. Люди жили без света и без отопления. Деньги и сила вели себя нагло. Профессионализм переставал что-то значить. Умные и образованные часто оказывались беспомощны перед теми, кто пробивался локтями.
Марика уезжала с горечью. Год она называет приблизительно, 1994-й или 1995-й. Поезда уже не ходили. Она летела самолетом. В чемодане было мало вещей. Денег тоже было мало. Первую ночь в Москве провела в армянской семье, у хороших знакомых.
Сильнее всего ее поразил свет. После темного Еревана Москва показалась ослепительно освещенной. Фары. Витрины. Полные магазины. Городская энергия. Люди спешили, что-то покупали, строили планы. Жизнь шла широко. Почти никто не думал о том, что в это же время происходит в Армении. Это безразличие она тоже увидела сразу.
Поначалу возвращение не казалось невозможным. Настоящий перелом пришел позже, после расстрела в армянском парламенте осенью 1999 года. Тогда она поняла, что возвращение откладывается надолго.
При этом Москву она не ощущала чужой. Любила этот город еще с детства. Бабушка много о нем рассказывала. Для советского ереванского ребенка Москва была главной столицей. Чужой она себя здесь не чувствовала. Но право быть здесь ей иногда приходилось подтверждать. Не словами. Делом.
Когда через время она снова приехала в Ереван, город показался ей человеком после тяжелой болезни. Грязноватым, обессиленным, бедным. На улицах было много попрошаек, а знакомых лиц не хватало. Но своим он не перестал быть.
Позднее, рассуждая о фильме "Тупик", она скажет, что эмиграция становится тупиком не в день отъезда, а раньше. Тогда, когда человек уже понял: другого пути нет. Осталось только выбрать день. Это сказано как киноведом. И как человеком, который проходил через это сам.
* * *
Во ВГИК она пришла не сразу как сценарист.
В школе ей нравились математика, география, химия, литература, иностранные языки. Вместе с дедушкой она читала Маркса. Ее интересовала политэкономия. Кино тоже было рядом. Экономический факультет ВГИКа показался местом, где все это можно собрать в одну точку.
От Армении был выделен один наборный шанс. Вступительные экзамены проходили в Ереванском институте народного хозяйства. По математике и геометрии Марика занималась с преподавателем Ереванского государственного университета. Остальное учила сама.
На экзамене по географии ей поставили "хорошо". Она не согласилась. Не вышла из аудитории. Сказала, что готова отвечать дальше. Комиссия продолжила спрашивать. Вопросы шли один за другим. Она отвечала. Оценку исправили на "отлично".
Когда она вышла, об этой истории уже знали другие абитуриенты. Люди подходили и поздравляли. В институте случай еще долго вспоминали. Отец гордился.
Это опять очень ее сцена. Никто не сделал ей подарок. Она сама не приняла чужую недооценку и выдержала проверку до конца.
Потом была учеба на экономическом, или продюсерском, факультете, по специальности экономика кино и телевидения. Потом - сценарно-киноведческий факультет. Потом сценарная мастерская. Потом ассистентура ВГИКа, квалификация драматурга высшей категории и преподавателя творческих дисциплин.
В ее биографии часто путаются названия и ступени. То пишут про три специальности, то про два факультета. Она объясняет это просто: путь был длинный и состоял из нескольких этапов. Ничего загадочного здесь нет.
Поворот к письму во многом обозначила Валентина Сергеевна Колодяжная, преподаватель истории зарубежного кино. Она увидела в Марике человека, который должен писать.
Сценарная мастерская Льва Нехорошева стала отдельной школой. Марика вспоминает его как мудрого, человечного, тонко чувствующего студентов человека. После сессий курс устраивал праздники. Нехорошев поддерживал веселье и пел по-грузински песню о Тбилиси.
Первые его замечания касались реплик. Марика тогда прежде всего строила сюжет, двигала действие, выводила характеры. Диалоги дорабатывались позже. Мастер это понял. Хвалил ее за точность бытовых деталей, за тепло к людям, за умение проникать в характер.
Главным у Нехорошева она считает не технологию. Главным была человечность. Этому учебник не научит.
Экономическое образование тоже не пропало. Оно осталось в способе думать. Марика, читая свой или чужой текст, сразу видит и постановочную сторону. Понимает, что можно снять, что потребует лишних денег, какие сцены держатся, а какие существуют только на бумаге.
* * *
На обложках книг стоит Марика Геворкян. В научных публикациях - М. Р. Чиркина. В титрах фильмов - Чиркина-Геворкян.
За этой разницей нет игры в маски. Марика Геворкян ближе всего к ее внутреннему ощущению себя. Чиркина - официальная фамилия после замужества. Двойная фамилия в титрах нужна, чтобы люди понимали: это один и тот же человек.
Она вообще не склонна устраивать из собственной биографии туман. Если вопрос точный, ответ у нее тоже точный. Если формулировка ей не нравится, она не подстраивается. Исправляет ее и идет дальше.
Есть и то, о чем она не любит говорить подробно. Например, о цене пути. Или о некоторых конфликтах в работе. Не потому, что нечего сказать. Просто не всякую вещь нужно выносить наружу целиком.
Семейная жизнь, по ее словам, на долгие годы отодвинула письмо и возвращение в кино. Она говорит об этом коротко, без обиды и без жалобы. У нее есть дочь. Материнство дало ей новое понимание связи между взрослыми и детьми. Это хорошо видно по ее новеллам. У Марики дети часто замечают то, мимо чего взрослые проходят. Взрослый уже покрыт коркой безразличия. Ребенок еще нет.
Когда ее спрашивают о самом смелом поступке, она не вспоминает ни переезд, ни экзамен, ни первый фильм. Она отвечает иначе: самым смелым было вернуться в кино. Этот ответ многое объясняет. Начинать трудно. Возвращаться труднее. Человек уже знает цену.
О слабости она говорить не любит. На вопрос о собственной трусости отвечает прямо: такого поступка не было. Кому-то это покажется жестким. На деле это просто нежелание придумывать для интервью красивую вину.
* * *
Работает она так, как и живет: сначала ищет крепкую опору.
История у нее начинается с тайны. Иногда тайна сидит в человеке. Иногда в какой-то вещи. В игрушке. В кольце. В ветке шиповника, привезенной из Эрзрума. В запахе гаты. В том, как дрожат стекла от трамвая.
Разговоры она чаще запоминает, чем записывает. Прототипов в чистом виде, говорит Марика, у нее нет. Есть собирательные образы. Есть точные куски реальной жизни. Потом все это переплавляется.
Она считает, что писатель должен держаться в рамках деликатности, сердечной доброты и гуманизма. Чужую боль нельзя просто брать голыми руками и превращать в удобный материал. Но и от жизни она не отворачивается. Ей нужна реальность. Нужен предмет, который можно потрогать.
Когда характер найден, персонаж сам подсказывает следующий шаг. Марика не любит говорить, что герой выходит из-под контроля автора. Для нее это не бунт. Это сотворчество. Если персонаж получился живым, он не даст автору соврать.
Диалоги она читает вслух. Так слышно, где фраза фальшивая. Студенту, у которого есть техника, но нет живого человека на странице, она советует сначала забыть про технику. Услышать звуки. Поймать настроение. Нащупать живую ткань. Потом уже выправлять форму.
Планы у нее есть. Она записывает в ежедневник недельный объем работы. Но жизнь часто вмешивается грубо. Тогда побеждает не режим, а внутреннее давление. Садиться и писать все равно приходится.
От сентиментальности она держится далеко. В сострадании, по ее убеждению, нет слезливости. Доброта не сахар. Доброта - сила.
Ее любимый герой - Жан Вальжан. Это тоже многое говорит о человеке. Ее тянет к тем, кто был унижен, ранен, стеснен судьбой, но не согласился стать мелким и злым.
Труднее всего ей признать малодушие, подлость и зависть в людях, которым доверяла. В этом ответе слышится личный опыт. Но имен она не называет.
* * *
Название книги "Я здесь больше не живу..." пришло не из разговора и не из чьей-то реплики. Фраза просто зазвучала в голове.
"Здесь" - это прошлое.
Человек может продолжать жить в том же городе, ходить по тем же улицам, видеть прежние дома. Но внутренне он там уже не живет. Многоточие в названии оставляет это состояние открытым. Не рубит.
Книга вышла в 2023 году, хотя тексты были написаны гораздо раньше. Самый ранний появился примерно за восемнадцать лет до ее ответов, самый поздний - за пять. Марика опубликовала книгу тогда, когда почувствовала: пора. Подталкивал к этому и Нерсес Оганесян. Он читал ее работы и говорил, что их нужно собрать вместе.
Большинство историй в этой книге связаны с Арменией. Марика объясняет это без хитрых формул: они возвращаются в Армению вместе с ней. Когда она проживает жизнь героев на родине, ей легче и счастливее.
Самыми близкими к собственной биографии она называет "Оттепель", "Нерв" и "На распутье". Труднее всего было перечитывать "Шиповник" и "Ожерелье Терезы". Порядок текстов тоже не случаен. Книга начинается "Ночью над землей..." и заканчивается словами: "Ну, здравствуй, Ереван, мой родной любимый город!"
Марика говорит, что больше не живет в прошлом. Но идет к финалу именно через возвращение в Ереван. Это не противоречие. Просто некоторые вещи из себя не вырежешь.
В рассказе "Ночью над землей..." женщина по имени Рита ночью уходит от мужа с маленькой дочерью. Она бежит не от удара и не от одной конкретной беды. Ей душно в серой, нелюбимой жизни. Уехать почти удается. Но девочка вспоминает про игрушечную пчелку Жужу, которую оставила дома. Мать возвращается.
У Марики эта пчелка решает больше, чем длинный монолог. Для ребенка это не пустяк. Это часть дома, чувство защищенности, то, чего мать уже не чувствует. Водитель помогает им вернуться и ждет у дома. Он не превращен ни в ангела, ни в угрозу. Просто человек, случай, возможная новая линия. Рита возвращается не навсегда. Это передышка.
В "На распутье" женщина останавливает молодого человека в московском метро. Он собирается шагнуть под поезд. Эта история опирается на реальный эпизод из жизни Марики, хотя сама героиня и ее обстоятельства изменены. Парень, как она почувствовала, до конца умирать не собирался. Он скорее играл в отчаяние, красовался перед девушкой и толпой. Но игра у края платформы тоже может закончиться смертью. Ложь, если она помогает оттащить человека от края, Марика считает допустимой.
В "Оттепели" все начинается с кольца. В детстве Марика нашла на углу улицы Маркса и проспекта Ленина дорогое кольцо с бриллиантом. Мать не взяла его себе. Осталась ждать хозяина. Через некоторое время появилась женщина в трауре, смотрела под ноги. Кольцо вернули. Женщина благословила мать и дочь. В рассказе Марика перенесла этот случай в другое время, после Спитакского землетрясения, и связала его с судьбой сироты.
Со Спитаком у нее личная связь. Семья ездила через те места в Кировакан. Иногда заезжали к родственникам. Многие из них погибли во время землетрясения. Реальное кольцо и реальная утрата потом соединились в художественной истории.
"Нерв" вырос из рассказа матери. Та однажды увидела в операционной обнаженный нерв и даже вызвалась к нему прикоснуться, в то время как другие падали в обморок. Марика перевернула ситуацию. В ее новелле чувствительная девушка Нора сталкивается именно с тем, чего не может выдержать. Саму Марику медицина тоже притягивала и пугала. Врачом она не стала. "Я не в маму", - говорит она.
"Тихий час" держится на другом движении. Ребенок поднимает выброшенную хризантему и через этот жест замечает чужую боль.
"Тепло нашего двора" начинается в ереванской зиме 1993 года, когда не было света и отопления. Двор списан с двора тети Лены, сестры отца. Адрес - Свердлова, 13. Сейчас это улица Бюзанда. На месте двора работает ресторан "Майрик". Там, как говорит Марика, пекут гату, которая тает во рту.
Гата в этой истории не случайна. Ее обещает детям бабушка Мариам. Такую гату когда-то делала тетя Лена. Новеллы о дворе родились не только из ереванской памяти, но и из зимы, проведенной у сестры Карине в Дании. Они вспоминали двор, жареную картошку, соленья, родню, людей, которых Марика не успела узнать как следует. Из датской зимы вышел старый ереванский двор.
* * *
Первым произведенным сценарием Марики стал восьмисерийный фильм "У вас будет ребенок...". Свое название у него сначала было другое: "Пути Господни неисповедимы...". Продюсеры Первого канала поменяли его.
Замысел вырос из рассказа матери о подмене, случившейся в Первой городской больнице Еревана. Марика поместила в одну палату роддома четырех женщин. У каждой своя история, свой мужчина, своя тревога, свой предел. Палата стала замкнутым пространством, где судьбы временно оказываются рядом.
Сценарий прочитали мастера и посоветовали показать продюсерам. Им заинтересовался режиссер и продюсер Дмитрий Черкасов. Потом к работе подключилась Марина Эстер. Марика строила сюжет и характеры. Марина переводила материал в производственный формат, в так называемую американку. Позже в период съемок в Тбилиси к работе по скайпу подключилась Алла Советкина, второй режиссер. Ее имя тоже оказалось в титрах.
Когда Марике задают вопрос о том, как три автора делили персонажей, она спокойно поправляет: авторов было двое. Это важная оговорка. Она не скандалит, но точность для нее важна.
Главный редактор канала назвала ее сильной сюжетницей и отдельно отметила, что у нее получаются не только женские линии, но и мужские характеры.
Во время съемок режиссер решил уменьшить возраст четырех детей. Сцены пришлось переделывать. Марика считает, что часть первоначальной энергии от этого ушла. Но фильм состоялся. Отец успел его увидеть. Это для нее было важно.
Фильм "Перезвоню позже" начался с ее идеи. Главную героиню она сделала нейрохирургом не случайно. Медицинская тема у нее внутренняя, давняя. Название выросло из простой фразы автоответчика. Человек звонит, слышит: "Перезвоню позже". За этой обычной фразой может стоять все что угодно, в том числе беда и запоздание.
О работе с Еленой Баландиной Марика говорит сухо и отрицательно. Подробности раскрывать не хочет. Но одно уточняет: характер Нины и ее отношения с братьями ей удалось отстоять. Этого достаточно, чтобы понять, что спор был не мелкий.
Есть и другой опыт, который говорит о ней не хуже успехов.
Режиссер Альфия Хабибулина пришла к ней с сырой идеей короткометражного фильма "Полет", отсылавшей к "Отцу Горио". Марика предложила убрать взрослых дочерей из прямого действия, перенести историю в больницу, оставить часть обстоятельств за кадром и построить фильм вокруг мечты старика. Картину сняли, она получила призы, но запуск проекта прошел без нее, а в титрах ее участия не было. Извинение прозвучало потом, устно.
В студенческой работе "Железная дорога" она тоже многое исправила: убрала лишние сцены, лишних персонажей, выправила логику, предложила монтажный ход. На следующий день сценарий утвердили и выделили деньги. В титрах ее назвали редактором, не соавтором. Марика вспоминает это без истерики. Просто говорит: "Но и на том спасибо".
С проектом "Нунэ - миротворец" история была другой. Студентка Джульетта Мартиросян уже имела съемочный материал и попросила помощи как землячка. Вместе они смотрели снятое. Марика предложила драматургическую конструкцию для монтажа, редактировала русский текст и переводила оставшиеся фрагменты с армянского. Дальнейшая судьба фильма ей до конца неизвестна.
Работу над фильмом "Зураб" о Зурабе Церетели она называет одним из самых счастливых эпизодов жизни. Ее пригласили по рекомендации бывшей студентки. Продюсер Илья Ипатов хорошо организовал дело. Сам Церетели и его семья были открыты к работе. С режиссером Ашотом Геворкяном, который оказался лишь однофамильцем, сложилось полное понимание.
Для эпизодов из прошлого не хватало архивного изображения. Сначала Марика предложила анимацию, чтобы маленький Зураб мог смотреть на взрослого художника через время. Потом этот принцип перешел в постановочные сцены докудрамы. Создатели договорились и о другом: не терять критическую дистанцию к герою. Иначе вместо фильма получится реклама.
Из незапущенного самым главным она считает "Тепло нашего двора". Три новеллы. Один старый ереванский двор. Неснятый фильм, который ждет своего часа.
* * *
Как киновед Марика подписывается иначе, но круг ее тем остается тем же. Ее интересуют скрытые движения человека, нравственный выбор, зависимость, молчание, семейный узел.
В статье о современном иранском кино она предложила понятие латентной драматургии. Под этим она понимает такую форму повествования, где смысл рождается не из прямого столкновения, а из недосказанности, подтекста, культурного кода, бытовой детали.
Иранское кино стало для нее близким не по моде и не по учебной необходимости. В нем она увидела психологическую достоверность, простой быт, отсутствие пафоса и знакомый ей строй человеческих отношений. Первый иранский фильм, который она полюбила, был еще из детства - "Долгая ночь" с Гугуш, снятый до Исламской революции.
О цензуре она говорит без романтики. Цензура остается цензурой. Но она заставляет автора искать обходной язык, уходить в символ, в аллегорию, в полутон. Марика видит в этом не оправдание запрета, а описание того, как искусство выживает под давлением.
Ей важно различать сильную недосказанность и авторскую трусость. Если за молчанием есть смысл, зритель его чувствует. Если за молчанием пустота, никакая форма не спасет.
В фильме Резы Мир Кареми "Просто так" героиня Тахерех собирается уйти из семьи. Уже складывает вещи. Но перед уходом соседка просит ее открыть Коран, подаренный дочери. По обычаю это должна сделать женщина, счастливая в браке. Тахерех открывает книгу и возвращается. Марика читает эту сцену как духовное прозрение, а не как капитуляцию. Для нее семья - не тюрьма по умолчанию. Иногда человек возвращается туда, где еще не все умерло.
В фильме Аббаса Киаростами "Десять" ее занимает автомобиль, превращенный в тесную исповедальню. Чужой человек в замкнутом пространстве иногда слышит больше, чем близкий.
В одном из эпизодов лицо проститутки не показывают. Марика считает, что это не обедняет образ, а усиливает его. Зритель достраивает невидимое сам.
В бритой голове девушки она видит не только потерю, но и очищение, переход в другое состояние.
В "Коммивояжере" Асгара Фархади Рана просит мужа отпустить человека, причинившего ей зло. Марика считает, что милосердие здесь не предает боль. Оно освобождает от ее власти. Эмад ей кажется не чудовищем, а раненым человеком, который выбрал жестокость и этим разрушил себя еще сильнее.
Тема палача и жертвы для нее тоже не отвлеченная. Она связана и с семейной, и с армянской исторической памятью. В послевоенном кино ее особенно тревожит зависимость жертвы от палача, та невидимая нить, которая может сохраняться даже после формального освобождения.
Марика не считает, что жертва обязана быть нравственно выше своего мучителя. Но она считает освобождение единственным способом лишить палача последней власти. Когда жертва перестает жить внутри его тени, он остается со своей виной один.
Самооправдание преступника она принимает жестко. Путать его с раскаянием нельзя. Исторический контекст, по ее мнению, нужен. Он помогает понять поступок. Иногда помогает увидеть и обстоятельства. Но слишком легко тут перейти грань и начать оправдывать то, что оправданию не подлежит.
На вопрос о мести она отвечает честно: да, месть может казаться справедливой. Но у нее всегда есть цена. Месть легко запускает новый круг разрушения. Прощение, как ни странно, она допускает даже без признания вины. Для нее человек, совершивший зло, все равно несет этот груз, даже если делает вид, что ничего не произошло.
Последние войны и массовые травмы не сделали ее жестче. Она говорит обратное: они еще сильнее укрепили в ней веру в гуманизм.
* * *
Есть в ее взгляде одна важная черта. Она не делит людей по готовым схемам.
Она может назвать доброту силой и тут же сказать, что месть бывает справедливой.
Она много пишет о женской свободе и все же видит в возвращении женщины в семью не всегда поражение.
Ей близка недосказанность, но она не терпит уклонения от ответственности.
Она верит в прощение и очень ясно говорит о подлости.
Эти вещи у нее не складываются в ровную теорию. И хорошо. Ровная теория редко помогает увидеть живого человека.
Марика вообще не выглядит человеком, который долго любуется собственными формулами. В ответах нет игры на эффект. Если помнит, рассказывает точно. Если не помнит, так и говорит. Если не хочет обсуждать, закрывает дверь спокойно.
В этом тоже слышится школа дома и двора. Там, где отец не любил фальшь. Где мать знала цену человеческому телу. Где дедушка читал вслух. Где нашедшееся кольцо возвращали владельцу, а не прятали. Где тетя пекла гату. Где дети зимой 1993 года жили без света и все равно грелись друг о друга.
Когда ее спрашивают, какой разговор с отцом она продолжает мысленно, ответ короткий. Она обещала ему завершить и защитить кандидатскую диссертацию во ВГИКе. Он обрадовался. Потом его не стало. Разговор продолжается с его словами о дочери: ты способная и сильная, у тебя все получится.
В ближайшие годы она хочет писать книги. Сценарии, которые будут поставлены. Статьи о фильмах Арутюна Хачатряна и других режиссеров. Готовит вторую книгу. Главный неснятый сценарий по-прежнему ждет.
Если смотреть на ее жизнь целиком, главным словом здесь будет не отъезд и даже не успех. Скорее возвращение.
Она возвращалась в Ереван.
Вернулась в кино после долгого перерыва.
Вернула в рассказы двор, которого уже нет.
Вернула в литературу семейные голоса.
Вернула в свои тексты старый город, трамваи, гату, медицину, метро, детские игрушки, дедушку у кинотеатра "Наири".
Вернула себе профессию.
И, похоже, до сих пор продолжает это делать.
* * *
Для последнего кадра возможного фильма о себе она предложила простой образ: женщина, которая очень любит жизнь и благодарит Бога за этот дар.
Если бы этот ответ стоял в начале, он прозвучал бы слишком общо. После всего, что уже известно, он звучит иначе.
Жаркий день 15 августа в Первой городской больнице Еревана.
Окно дедушкиного кабинета на Налбандяна.
Второй трамвай.
Кинотеатр "Наири".
Отец, курировавший строительство метро и потом гордившийся дочерью.
Мать, ждущая у дороги хозяйку кольца.
Темный Ереван девяностых.
Самолет в Москву.
Спор за "отлично" на вступительном экзамене.
Мастерская Нехорошева.
Долгий перерыв.
Возвращение в кино.
Потерянные титры.
Неснятый двор.
Обещание отцу.
После этого слова о любви к жизни уже не выглядят дежурными. Они оплачены.
Двор на Налбандяна давно не тот. Трамваи там больше не проходят. На месте двора на Свердлова работает ресторан. Отец не увидит следующую книгу. Но пока Марика пишет, ничего не исчезает окончательно.
Девочка снова сидит у окна и ждет дедушку к обеду. Потом бежит через улицу. Стекла дрожат от трамвая. У кинотеатра "Наири" кто-то только что свернул во двор. Свет в этом кадре может быть любым.
Только не сумеречным.
