Что ждёт армян по ту сторону Арарата? Режиссер Арик Манукян ищет ответ на этот вопрос в новом фильме

Арик Манукян снимает «Обратную сторону Арарата» – семейную сагу о блудном сыне, блокадном Арцахе и роде, который больше ста лет пытается удержаться на своей земле.

17 АВГУСТА, 2026, АШОТ ПОГОСЯН, YEREVAN ONLINE Mag.

У Аракса первым пришел звук.

С того берега тянулся намаз. Съемочная группа стояла на армянской стороне. Между ними шла река. Над рекой стоял Арарат.

Манукян подошел к воде с камерой. Подняли дрон. Гора была открыта и чиста. Позже режиссер скажет, что Арарат их принял и позволил снять себя. В этих словах есть мистика. Верить ей необязательно. Но звук, придуманный в 2006 году, он действительно услышал у реки в 2026-м.

«Обратная сторона Арарата» должна начаться с молитвы, летящей с минарета. Потом звук перейдет в армянскую деревню. Там дымят тониры. Женщины пекут лаваш. Женский голос поет народную песню.

Родина в этой картине сначала входит в ухо.

У проекта две даты рождения. Первый вариант Манукян написал в 2006-м. В 2010-м вернулся к нему и переписал. Отсюда путаница в его рассказах. Сценарий много лет лежал рядом. Режиссер открывал его, менял сцену, добавлял линию и снова откладывал.

Сначала в нем были дед, внук и маленький дом. Старик вспоминал детство, сиротство, Геноцид. Вся история помещалась между двумя людьми и несколькими комнатами.

После войны 2020 года дом стал тесен. После исхода армян из Арцаха в 2023-м прежний замысел уже не вмещал того, о чем Манукян хотел говорить. В сценарий вошли блокада, потерянный дом, Западная Армения, Арцах и семья, которую гонят через целый век.

Получилась сага о роде. Люди переходят с места на место. Строят дом. Растят детей. Хоронят старших. Потом снова складывают вещи. Иногда уходят сами. Иногда их уводят. Иногда перед дорогой подносят огонь к собственным стенам.

Пока фильм существует частями: сценарий, двадцать или двадцать пять снятых минут, следующая смена осенью. Готова примерно четверть картины. Это историческая часть, самая тяжелая для производства: массовые сцены, костюмы, дети, лошади, горные выезды. В октябре 2026 года Манукян собирается снимать арцахскую линию. Если останутся эпизоды, группа вернется к ним весной 2027-го. К тому времени режиссер хотел бы закончить картину и отправить ее на европейские фестивали. Срок он произносит осторожно.

Главный герой после долгого отсутствия возвращается в Арцах. С ним сын, которого он не захотел оставить матери после распада семьи. Что произошло между взрослыми, фильм подробно разбирать не станет. Манукян не хочет тратить время на семейную хронику с объяснениями и скандалами. Ему нужен мужчина, который приезжает домой с ребенком и привозит туда свою вину.

Режиссер называет его блудным сыном.

Где он жил, чем занимался и кого подвел, зрителю до конца не расскажут. Известно одно: он «наделал делов». Манукян оставляет прошлое темным намеренно. Подробности сделали бы вину частной. Без них каждый сможет узнать свою.

Сначала герой должен раздражать. Он думает о себе, забирает сына, уезжает от одного конфликта и попадает в блокадный Арцах, где привычная жизнь уже ломается. Гаснет свет. Нет газа. Кончается еда. Дорога закрыта. Дом еще стоит. Люди еще сидят за столом. Кольцо уже сжалось.

Длинных перестрелок и погонь не будет. Противник в арцахской линии почти не появится в кадре. Давление придет через отсутствие света, газа, еды и невозможность выехать. Герой окажется заперт с людьми, от которых когда-то ушел.

С ребенком связан другой узел. Взрослые решают, кому принадлежит мальчик, говорят за него и уверены, что лучше знают его интересы. Политическая связь здесь видна, но Манукян не подписывает роли. Отец не будет назван Арменией. Мать – Азербайджаном. Ребенок – Арцахом. Кто увидит, тому пояснение не понадобится.

Любовь отца не делает его поступок правильным. Он может безумно любить сына и той же рукой причинять ему боль. У этого героя нет удобной чистоты. К финалу он должен измениться. Манукян видит его человеком, который начинает бороться за семью, очаг и землю. Путь начинается с дурного решения.

В доме его встречает старик – прадед семьи, один из карабахских долгожителей. Отец блудного сына погиб на Карабахской войне. Остались два брата и человек, проживший почти всю историю рода.

Манукян говорит о старике как о человеке, стоящем близко к Богу. Тот выслушивает и не судит. Может дать совет. Может промолчать. Его сила держится на молчании. Старика играет Ара Саркисян. По словам режиссера, ему достаточно сидеть и смотреть, чтобы сцена стала глубже.

На съемках фильма "Обратная сторона Арарата" в Армении, 2026 год

Один из главных эпизодов происходит в бане. Старик моет вернувшегося мужчину. Разговор короткий, но сцена держится не на словах. Теплая вода. Старые руки. Взрослый человек снова лежит перед старшим без защиты.

Здесь Манукян видит возвращение блудного сына. Не объятие у ворот. Не речь о раскаянии. Купание. Крещение. Прощение, данное раньше, чем герой успел его заслужить.

В семье есть второй брат. Он остался возле дома и привык считать себя верным. Когда приходит беда, он оказывается среди тех, кто уходит первым.

Манукян не записывает его в трусы. У брата своя жесткая, вполне армянская логика: если бы никто не отступал, народ мог бы не сохраниться. Кто-то должен увести детей. Кто-то обязан пережить поражение. В его оправдании есть правда. Легче от нее не становится.

Один брат вернулся поздно. Другой ушел рано. Старик остался.

Манукян называет их тремя состояниями армянина. Не образцами. Не приговорами. Один жил вдали. Другой нес дом на себе. Третий помнит слишком многое и уже не спешит обвинять.

Режиссер говорит, что армяне разъединены сильнее, чем любят признавать. Они живут в разных странах. Ходят в разные церкви. Спорят о прошлом, власти, войне и поражении. После Арцаха споры стали злее. Каждый нашел виноватого и держится за собственную версию случившегося.

Манукян не собирается произносить речь о национальном единстве. Он сведет этих людей в одном доме и даст им время. Пусть упрекают друг друга. Пусть молчат. Пусть выходят из комнаты. Если к финалу они сумеют действовать вместе, этого будет достаточно.

«Обратную сторону Арарата» Манукян называет исповедью. Картина не должна показывать армян безупречными жертвами, окруженными сплошным злом. Его вопросы жестче. Почему возвращаются одни и те же ошибки. Почему надежду снова отдают внешней силе. Почему после поражения легче обвинить чужого, чем разобрать собственный выбор.

Готовой формулы у него нет. Фильм, похоже, тоже ее не даст. В центре стоит человек, который долго не хочет назвать свой грех.

Историческая часть начинается с мирной деревни. Утром пекут лаваш. Из тониров идет дым. Дети трясут тутовое дерево. Красные ягоды падают на белое полотно.

Во время съемки пошел дождь. В сценарии его не было. Манукян не остановил камеру. Ягоды продолжали падать. Вода била по ткани. Режиссер оставил кадр.

Потом в деревню входят турки. Жителей убивают. Женщин и детей уводят. Обычная жизнь обрывается посреди работы, еды, движения рук. Манукян показывает 1915 год на судьбе одного места. Карта с фронтами ему не нужна. Утром печь была горячей. Вечером возле нее никого нет.

В деревне остается Маран. Ей около ста лет. За весь фильм она не скажет ни слова.

Когда солдаты уходят, старая женщина подходит к тонирам и разжигает их снова. Печки начинают дымить над пустой деревней. Маран не вернет убитых и уведенных. Она делает то, что еще может сделать сама.

Эту линию Манукян взял из литературного рассказа, основанного, по его словам, на реальной истории. В его фильме Маран несет память армянских бабушек и дедушек. Через них в семьях передавались рассказы о Геноциде.

Здесь режиссеру хватает молчания. Маран не произносит фраз о несгибаемости народа. Она растапливает тонир. Из печи идет дым. Камера не уходит.

В современной части звучит карабахский диалект. В исторической – западноармянская речь. Турецкие персонажи говорят по-турецки. Манукян следит за языком так же строго, как за формой солдата, покроем одежды и упряжью.

Диалект нужен для правды кадра. Есть и еще одна причина. Через сто лет карабахская речь может измениться, раствориться среди других вариантов армянского. В фильме останутся ее темп, интонация, отдельные слова. Изгнанный человек уносит язык с собой. Порой это единственная часть места, которую не отнимают на дороге.

В арцахскую линию пришли актеры Арцахского театра. С подбором помогала Марианна, пережившая блокаду, исход и переезд. Для этих людей материал не был реконструкцией. Они знали, как звучит эта речь и как держится человек в обстоятельствах, которые им уже не надо воображать.

На площадке, говорит Манукян, каждый актер становился режиссером своей роли. Подсказывал жест. Поправлял посадку в седле. Менял интонацию. Слышал фальшь. Для режиссера из Москвы это было важнее послушания.

В исторической части появляется турецкий офицер Бинбаши. Его играет Заза Амаров, работающий в турецких проектах и владеющий языком. Он переводил реплики, советовался со знакомыми в Стамбуле, следил, чтобы турецкая речь не звучала выученной накануне съемки.

Бинбаши не помещается в простой ряд убийц. Он представляет тех турок, которые предупреждали армян, прятали и спасали. Манукян оставляет им место. Преступление от этого не исчезает. История не превращается в плакат, где людей различают по одной форме.

Эта позиция тянется из прежней картины Манукяна – «Прерванной песни», где армянин и азербайджанец были вынуждены разговаривать. После войны, блокады и исхода режиссер от разговора не отказался. Само слово «диалог» теперь произносит осторожнее.

Разговор для него не равен забвению. Манукян прямо говорит: вопрос Арцаха не решен. Мирный документ не отменяет изгнания и не возвращает людей домой. Сначала стороны должны услышать, что произошло. Потом можно искать форму совместной жизни.

Манукян убежден: признание преступления делает народ сильнее. Отрицание оставляет его в страхе. Эту мысль он обращает к Турции. Ту же меру старается применить к армянам, когда говорит об ошибках, неверных расчетах и привычке искать причину только снаружи.

Геноцид и исход из Арцаха лежат в сценарии внутри одной семейной памяти. Между ними больше века. Обстоятельства разные. В доме повторяется одно движение: люди собирают вещи и уходят с земли, где жили их предки.

Такую связь легко сделать прямолинейной. Манукян уходит от лекции в монтаж. Одни и те же актеры появляются в разных эпохах. Ребенок из исторической части возвращается в современной. Фотограф прошлого отзывается в блудном сыне. Лица остаются. Одежда меняется.

Режиссер говорит о времени как о спирали. Ему близка сансара – повторение, из которого человек все еще не вышел. В фильме это должны передать лица и поступки. Поясняющего голоса не будет.

Главным предметом памяти становится фотография. Старик когда-то был фотографом. Ремеслу его научил человек, спасший ему жизнь. Один актер играет фотографа прошлого и блудного сына в XXI веке. Связь времен проходит через лицо, а не через родословную на экране.

В картине будет порванная фотография. Бумага расходится. Изображение остается по обе стороны разрыва.

Манукян думал о ковре и других вещах армянского дома. Выбрал снимок. Ковер хранит узор. Фотография хранит человека, которого больше нет рядом.

Знаков в фильме много: тонир, дерево, корни, дождь, огонь, туннель, вода, снимок, Арарат. Их уже слишком легко перечислить. Когда каждый предмет заранее обязан нести смысл, жизнь рискует уступить схеме.

Самые сильные сцены устроены проще. Старик не объясняет прощение – моет мужчину. Маран не говорит о народном духе – разжигает тонир. Дети не рассуждают о крови и памяти – трясут дерево. Красные ягоды падают на белую ткань. Дождь приходит без разрешения режиссера.

На съемки лошадь привели с жеребенком. Маленького снимать не собирались. Он ходил за матерью и не отходил от нее. Манукян оставил его в кадре. В истории о семье, которую пытаются разорвать, случайная деталь оказалась точнее придуманного знака.

С детьми режиссер работает давно. Он говорит, что юные актеры были подготовлены, задавали точные вопросы и понимали задачу. На одной из съемок девочка должна была прыгнуть в воду. Страховку подготовили. Девочка боялась и плакала. Камера сняла настоящие слезы.

Манукян ценит этот кадр за правду. Но рядом остается вопрос, от которого кино не освобождается: где заканчивается работа с ребенком и начинается использование его страха. Страховка бережет тело. Иногда этого мало. Режиссер рассказывает о сцене с восторгом. Зритель вправе смотреть на нее внимательнее.

Ребенок в «Обратной стороне Арарата» несет тяжелый груз. Он сын, которого делят родители. Он смотрит на 1915 год. Он говорит голосом Арцаха. Чтобы мальчик не превратился в удобный знак, понадобится точность. Манукян это понимает. Детей он выбирал не по внешности. В мальчике его убедили упорство и желание работать.

Вера входит в картину прямо. В Боге Манукян не сомневается. Старик становится посредником между живыми и умершими. В доме появляются люди, которых уже нет. Они приходят, исчезают, вступают в разговор. Дом временами перестает подчиняться обычной реальности.

Старик роет в доме туннель. Он должен открыть новый путь. Куда ведет этот ход, Манукян пока не говорит. В нем есть упрямство человека, который продолжает копать, когда дверь уже закрыта.

Тутовые деревья в фильме соединены корнями. Режиссер опирается на представление о том, что деревья передают друг другу сигнал опасности. Так он видит армян, разбросанных по миру. Сверху – Москва, Лос-Анджелес, Париж, Ереван. Под землей корни еще находят друг друга.

Отсюда название.

В детстве Манукян смотрел на Арарат и думал, что находится за горой. Ему хотелось перейти и увидеть другую сторону. С возрастом география ушла внутрь.

Там, по ту сторону, осталась Западная Армения. Там были Геноцид, потерянные села, церкви, превращенные в мечети. Здесь живут армяне, у которых гора висит на стене. Они смотрят на нее из Москвы, Калифорнии, Парижа.

Манукян считает, что все они находятся по ту сторону Арарата. Даже те, кто живет в Армении. Гора разделила землю и память. Каждый армянин носит свою сторону с собой.

Сам режиссер живет в Москве. По его словам, расстояние обостряет Родину: вдали человек каждый день достраивает ее внутри себя. Такое чувство удерживает связь. Оно же может прикрыть вину и заменить участие. Фильм должен выдержать этот неприятный взгляд.

О своей стране Манукян говорит без удобного благоговения. Армения, считает он, слишком часто становилась разменной монетой в чужих расчетах. Были внешние силы. Были собственные ошибки, неверный курс, надежда на покровителя. Он не хочет снимать картину, где армянин прав уже по факту рождения.

Эта жесткость нужнее патриотической декорации. Арарат нетрудно поставить в красивый кадр. Труднее оставить рядом трех людей: один ушел первым, другой вернулся слишком поздно, третий годами ждал обоих.

Гора появится с двух сторон. В исторической части – со стороны Западной Армении. В современной – со стороны Армении и блокадного Арцаха. Манукян долго решал, показывать ли ее вообще. Арарат слишком узнаваем. Он заранее велит зрителю, что чувствовать.

Режиссер решил не прятать гору, но вводить редко, в узловые минуты. Во время съемок у Аракса она открылась. С другого берега шел намаз. Граница перестала быть линией на карте. Ее стало слышно.

У каждой эпохи будет свой цвет. 1915 год и Арцах 2023-го должны различаться светом, тканью, воздухом, но оставаться внутри одной картины. Манукян работает режиссером, оператором и художником. Ему нужна документальная фактура: точная одежда, форма, лица, деревенский быт. Рядом будут призраки, повторяющиеся актеры и туннель, прорытый через дом.

Удержать такую смесь можно только мерой. Слишком красивая историческая сцена делает чужую боль удобной для глаза. Густой сюрреализм превращает семью в притчу. Манукян пока ищет границу между фактом и сном.

Звук должен быть сдержаннее изображения. Над ним будут работать Манук Газарян, Эдгар Акопян и команда Sound Studio. Режиссер не хочет вести картину привычным дудуком и сладкой печалью. В ранних материалах такая музыка уже тянула фильм к знакомой армянской мелодраме. Манукян от этого уходит.

Он говорит о холодной партитуре, натянутых нотах, коротких звуках. О европейской строгости. Горная река, по его мнению, может сделать больше оркестра. Иногда музыка замолчит. Останутся вода, ветер, шаги.

На вопрос, как звучит исчезающий дом, Манукян отвечает сразу:

Дом горит.

Трещит дерево. Огонь проходит по комнатам, где еще недавно жили люди.

Во время исхода некоторые армяне сжигали свои дома в Арцахе, чтобы не оставлять их тем, кто придет после. Для Манукяна это главный жест картины. Народ вырывают из земли и доводят до минуты, когда он сам подносит огонь к собственным корням.

Человек уходит хозяином хотя бы в последнем поступке. Потом оборачивается. Возвращаться уже некуда.

«Обратная сторона Арарата» снимается как авторский проект. На государственную поддержку Манукян не рассчитывает. Открыто ему никто не мешает. Преграда обычная – деньги.

Исторические двадцать или двадцать пять минут уже потребовали массовки, костюмов, животных, детей и поездок в горы. Арцахская часть выглядит камернее: дом, двор, несколько человек. Но камере придется создать блокаду без прямого столкновения, удержать давление пустоты и не объяснять его лишними словами.

Весной режиссер хочет увидеть готовый фильм. Может не успеть. Тогда работа уйдет еще на год. Он говорит об этом спокойно. Сценарий ждал с 2006-го. Несколько месяцев его не изменят.

Манукян надеется, что армянин узнает в картине себя. Турок – себя. Человек, ничего не знающий об Арцахе, увидит семью, разорванную виной, любовью и страхом. Кто-то подумает о Боге. Кто-то – о доме. Кто-то – о поступке, который давно научился объяснять.

Финал режиссер не раскрывает. Для фестивального фильма, говорит он, нельзя заранее открыть все. Исповедь, пересказанная до последней сцены, тоже теряет смысл.

Пока есть отснятая деревня. Люди ушли. Маран осталась одна.

Она подходит к тониру и разжигает его.

Сначала появляется дым.

Больше в кадре никто не говорит.