Стул должен шуметь. История Евгении Парсаданян

15 августа, 2026

Ашот Погосян

Yerevan Online Magazine

В 1989 году Евгения Парсаданян решила написать икону. Ей было девятнадцать. Ни кисти, ни холста. Только кусок негрунтованного пресс-картона, маникюрная кисточка и несколько тюбиков масляной краски. За неделю до этого ей одолжили томик Ахматовой. Читать пришлось быстро: книгу ждали обратно. Одна строка застряла в памяти — «Потертый коврик под иконой». Евгения увидела темную комнату, лампадку, юную Ахматову на коленях. Коврик нашелся дома — старинная накидка на подушку, вышитая бабушкой. Оставалась икона.

Краски она купила в магазине «Дружба» на проспекте Руставели. Названия помнит до сих пор: охра золотистая, краплак темный, кадмии — желтый и красный, синяя и зеленая ФЦ, марс коричневый темный. Семь цветов. Семь нот. Образцом стала черно-белая репродукция Богородицы Феофана Грека. Богородица с невероятной нежностью смотрела на младенца.

Евгения взяла маникюрную кисточку. Черно-белое изображение распалось на пятна. Она наносила их одно за другим, быстро, почти не понимая, что делает. Краска густела. На картоне росло месиво. Остановиться не получалось. Последнее пятно она поставила пальцем. Красный кадмий. И вдруг все встало на место. С картона на нее смотрели глаза Богородицы.

Евгения просидела перед иконой до утра. Она не знала, откуда взялось лицо и кто вел ее руку. К рассвету появился простой и довольно дерзкий вопрос: а вдруг она гений? 1989-й она до сих пор считает одним из самых счастливых и решающих годов. Тогда Евгения поняла, чем хочет заниматься, встретила Гаянэ Хачатурян и познакомилась с Давидом Манусаджяном, будущим мужем.

После ночи перед иконой нужно было бежать в университет. На математический анализ она опоздала. На последней парте сидела Берта, ее ближайшая подруга. На лекциях они рисовали преподавателей, превращая их в карикатуры. Когда аудитория опустела, Евгения показала икону. Берта вскрикнула.

План родился сразу: бросить университет, писать портреты, продавать их на Сухом мосту. Прославиться. Разбогатеть. Берта поверила. В тот же вечер Евгения написала ее портрет. За следующие два дня — автопортрет. Эти две работы определили ее судьбу. До Сухого моста дело так и не дошло.

Позже Берта уехала в Израиль. Через много лет от нее пришла посылка. Внутри лежал альбом старых мастеров. На титульном листе знакомым почерком: «Как же я по тебе скучаю!»

В Тбилиси тогда открылись курсы армянского языка и истории Армении для русскоязычных армян. Евгения ходила туда вместе с матерью. Среди преподавателей был арменолог Баграт Нерсесян, приехавший из Еревана. Мать Евгении пригласила его домой. Нерсесян заметил два портрета с густыми, пастозными мазками.

— Почему бы вам не показать их Гаянэ Хачатурян? — спросил он. — Она живет по соседству.

Евгения почти ничего о ней не знала. К Гаянэ она пришла с портретом Берты и автопортретом. Автопортрет был написан густо, жестко. Ван Гог стоял рядом, почти видимый. Это сходство Евгения и сегодня считает пронзительным. Такой она увидела себя.

Гаянэ смотрела долго. Она увидела природного живописца, сильную руку, чувство композиции. Девушка без школы уже строила картину крупными цветовыми поверхностями и накладывала лессировки. Вердикт занял одну строку:

— Никаких школ. Никаких академий. У вас все есть — работайте!

Евгения молчала. Перед ней был человек, которому она тогда не позволяла ошибаться.

Гаянэ стала приходить в дом Парсадановых. Заранее звонила. Приносила уголь, акварель, холсты. Холсты тонировала черным или синим кобальтом. Дверь ее мастерской тоже была выкрашена синим кобальтом. Для Гаянэ этот цвет был сном, сказкой, холодной мечтой. Зимы стояли тяжелые. Отопления не было. Мать Евгении подарила Гаянэ толстый киноварный свитер. В ответ та принесла красный том, в котором были «Корабль дураков» Себастьяна Бранта и «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. Обложка почти совпадала со свитером.

— Мне не хочется, чтобы вы расставались с этим цветом.

Так она и учила. Короткой фразой. Объяснение приходилось добывать самой. Однажды Евгения рисовала углем стул. На сиденье лежали сухие листья. Полутени получались робкими. Гаянэ посмотрела.

— Не так. Рисуйте, чтобы стул шумел.

Она взяла уголь и прошла по листу сильными штрихами. Стул зашумел.

В другой раз Гаянэ сказала:

— Пишите наизусть.

Натура оставалась перед глазами. Подчиняться ей было нельзя. Были и короткие приговоры:

— Здесь рыхло.

— Здесь одинаково.

Хуже всего звучало слово «эффект».

— Ужасно. Это же эффект! Пойдите в академию, там все так пишут.

Расшифровки не полагалось. Евгения возвращалась домой и разбирала фразу по частям.

Обычные уроки быстро закончились. Чужая манера к ней не приставала. Гаянэ заметила это раньше ученицы и предложила другой порядок: приносить новые работы на разбор и наблюдать за ее работой в мастерской. Евгения сидела тихо. Вопросами не мешала. Гаянэ обычно писала сидя, под Баха, Генделя или Перголези. Долго прицеливалась. Потом делала одно точное движение. Иногда вспоминала об ученице.

— Смотрите. Я положила рядом синий кобальт и оранжевый. Теперь разбиваю это единство белым. Чувствуете, что началось?

Теперь на каждом холсте Евгения оставляет три полосы: синюю, оранжевую и белую между ними. Зритель может их не увидеть. Она знает, где они. Подпись здесь ни при чем. В эти три полосы Евгения прячет память о Гаянэ.

В доме Парсадановых живопись всегда стояла рядом с музыкой. Мать Евгении, Мария Акоповна Киракосова, была музыковедом, доктором искусствоведения, работала в Тбилисской консерватории. Ее брат играл на контрабасе. Евгения — на виолончели. Когда приходила Гаянэ, устраивали маленькие концерты. Отец Евгении был инженером. Молчаливым, замкнутым, близким к природе. Обычное дело в его руках приобретало вес обряда. Для дочери он натягивал холсты и делал рамы.

Родители с ее выбором не спорили. Мать ждала каждую новую картину. Отец готовил поверхность, на которой она появится. Семья была армянской и тбилисской. Предки по отцу жили в Сигнахи и Лагодехи. По матери предки пришли из Карса и Эрзрума.

Дома говорили по-русски. Армянский Евгения начала учить сама, лет в двенадцать. Сначала букварь. Потом Туманян. Потом Библия. Грузинский звучал вокруг. Внутренний голос оставался русским. Она любила старый Тбилиси и армянские следы в городе. В ее пейзажах почти всегда появлялась церковь. Купол держал пространство.

Фамилия тоже хранила тбилисскую историю семьи. Старшая сестра отца была Тер-Парсаданянц. Средняя сестра и сам отец стали Парсадановыми. С восемнадцати лет Евгения пыталась вернуть армянскую форму фамилии. Бумаги терялись. Она начинала заново. Потом бросала. Наконец решила: фамилию Парсаданян можно вернуть и без официального разрешения.

Гаянэ обещала отвезти ее в Ереван к Генриху Игитяну.

— Еще немного поработаете — и поедем.

Игитян умел узнавать художника раньше других. Когда-то он так же рано понял саму Гаянэ. Они не поехали.

Евгения вышла замуж за Давида Манусаджяна. Родила четверых детей. Начались девяностые. Отключали свет. Пропадал газ. Иногда не было воды. Ни отопления, ни стиральной машины, ни памперсов. Быт съедал день.

Писать удавалось ночью. Не каждую ночь.

Гаянэ говорила:

— Я всегда ухожу, когда прекращают работать.

Евгения не прекратила. Работа ушла внутрь. Период с 1993 по 2010 год она называет молчанием. Рука работала мало. Глаз — постоянно.

Пока росли дети, в голове шли живописные опыты. Как написать сверкающий снег грязными красками и обойтись без белил? Как построить объем без светотени? Как дать глубину без линейной и воздушной перспективы? Вопрос возникал среди домашних дел. Ответ она прокручивала в уме. Иногда удавалось добраться до холста — тогда ответ можно было проверить.

Математика не мешала. Программирование научило ее не бояться задачи, которая сначала кажется невыполнимой. Картина становилась системой. Интуиция осталась. К ней прибавился анализ. К постоянной работе Евгения вернулась после семнадцати лет молчания. Рука работала редко. Глаз учился все это время.

В картине «Автопортрет в венке», представленной на выставке во Фресно, меньше юношеского броска. Больше расчета. Поверхность держится жестче. Евгения говорит об этом без сожаления. Вдохновение осталось. Теперь она умела с ним обращаться.

В 2010 году при центре «Айартун» появился Союз художников-армян Грузии. Художник-миниатюрист Меружан Шаумян пригласил Евгению вступить. Позже в одном биографическом досье ее назвали соучредителем Союза. Она поправляет спокойно: Союз к тому времени уже существовал, Шаумян был председателем. Евгения работала рядом и участвовала во всех выставках, куда ее приглашали. Меружан знал ее еще по временам Гаянэ. Знакомил с художниками, рекомендовал ее посольству и культурным организациям. Его поражало, что при любых обстоятельствах она возвращалась к холсту.

Выставки проходили в Тбилиси, Джавахке, Эчмиадзине, Москве. Евгения вступила в Лигу художников Грузии. Работы уходили в частные собрания. Две картины купил дирижер Феликс Коробов. Они находятся в Московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Картину «Девушка с помидором» приобрел известный израильский композитор и дирижер Арье Бар-Дрома.

Архив не складывался. Каталоги терялись. Картины уходили без фотографий. Имена владельцев забывались. «Натюрморт с двумя скрипками и зеркалом» Евгения спустя годы случайно увидела в интернет-галерее. Она уже не помнила покупателя и не знала, как снимок попал в сеть. В зеркале — ее лицо. Натюрморт остался натюрмортом. Автопортрет вошел в него отражением.

Чужая биография часто получается удобнее прожитой. В одном досье написали, будто в девяностые Евгения меняла картины на еду и топливо. Такого не было. Давид Манусаджян был известным ювелиром, реставратором металла, мастером гальванопластики. Заказчики приезжали к нему из Москвы, Израиля, Европы. Семью содержал он. Евгения могла растить детей и писать, не думая о цене картины. Продавать пришлось позже.

В 2015 году Давид погиб. Несчастный случай. Год столетия Геноцида армян. Евгения осталась с детьми и больной свекровью. Почти все картины «постгаяневского» периода ушли за небольшие деньги. Покупатели торговались. Она не умела. Отдавала.

Особенно жаль «Туманных цветов». Большой натюрморт с зеркалом. Евгения писала его долго. Теперь на выставке висит печать на холсте. Где оригинал, она не знает. Купила бы обратно. Уже по другой цене. С картиной ей всегда было трудно расставаться. Цена меняла обстоятельства. Не саму потерю.

После гибели Давида она писала почти без остановки. Краски оставались яркими. Картины были мертвы. Появились «Похороны», «Умирающая собака», «Осетр в аквариуме супермаркета», «Мертвый петух», «Забытая снедь», «Рождественский поросенок». В голове стояли другие работы: мертвый солдат среди одуванчиков, скелет кошки в ирисах, куры, подвешенные головами вниз перед блестящим ножом мясника. Не все она написала.

Картину «Безумец и резня» Евгения не выносит. Держит ее лицом к стене. Образ пришел из монолога Рубена Севака об Аданской резне. Человек идет по полю трупов. На плечах несет мертвого отца. Разум не выдерживает. Человеку кажется, что умер сам Бог и огромное тело заняло небо. Безумец грозит небу пальцем. За его спиной висит распятый Христос и смотрит на него.

На выставке председатель Лиги художников Грузии Гия Маркозашвили долго не верил, что автор картины — женщина. Потом пригласил Евгению в Лигу. Она согласилась. Картину отвернула к стене.

Искусство после смерти Давида не утешало. Оно давало занятие, когда остальное рассыпалось. Депрессия от этого не становилась красивой. Снились тяжелые сны. Смерть заняла место ушедшего человека и долго не уступала.

Одну из самых трагических работ Евгения назвала «Похороны пианистки» и выложила в Facebook. Картину увидел американский физик Тодд Харрис. Он недавно потерял жену. Она тоже была пианисткой. Тодд написал. Их первый разговор мало походил на знакомство. Они обсуждали сингулярности, гравитацию, гомеоморфизмы, симметрию, рациональные и иррациональные числа, предсказательную силу математики, Ричарда Докинза и жизнь на кончиках стеблей. Этого хватило.

Тодд мыслил так, как нравилось Евгении: научная точность не мешала поэзии. Так же мыслил Давид. Они поженились. Евгения говорит: они спасли друг друга от власти смерти. Память осталась. Боль тоже. Смерть больше не распоряжалась каждым днем. О политике договорились не спорить. Все остальное обсуждают.

Тодд пишет стихи, музыку, детские сказки. Евгения переводит и иллюстрирует. Он смотрит иллюстрации на любом этапе и вмешивается. Она сама просит его вмешиваться. Вместе с ними живет сестра Тодда, Трейси Харрис, — флейтистка, педагог и композитор. Она помогала готовить выставку во Фресно и выступала на открытии. Музыка снова была рядом с живописью. Когда-то она шла из комнаты матери, из виолончели и контрабаса, из Баха в мастерской Гаянэ. Теперь звучит флейта в Калифорнии.

Евгения умеет входить в «режим художника», не дожидаясь вдохновения. В юности вдохновение было необходимо. Теперь это навык. Она называет его «управой с наитием». Взгляд меняется, внешний мир отступает, рука остается под надзором. Сначала возникает идея. На грунт ложатся большие акриловые пятна. Они сразу задают композицию. Ошибка на этом этапе потом разрастается.

Дальше — акрил. Потом масло. Долгие лессировки. Много слоев. Плотный, почти телесный мазок соединяется с приемами старых мастеров. Евгения любит круглые кисти. Не любит пастель. Не любит мастихин.

Натура больше ею не командует. Гаянэ когда-то требовала не становиться ее рабом. Теперь Евгения сама решает, зачем предмет вошел в картину и что он там делает. Сам предмет еще не исчерпан. Хорошо написанная морковка, говорит она вслед за Сезанном, по-прежнему способна перевернуть Париж.

Расчет не подсказывает, закончена ли картина. В какой-то момент поверхность приходит в равновесие. Следующий мазок может все разрушить. Иногда разрушает. Прежнюю картину уже не вернуть.

Чужих толкований Евгения не боится и особого почтения к ним не испытывает. В картине «Эвтерпа с дудуком» легко найти встречу античной и армянской культур. Причина была проще. Эвтерпа должна была держать авлос. Евгения услышала дудук Дживана Гаспаряна в «Страстях Христовых» и сменила инструмент.

— Никакой национальной идеи здесь нет.

«Пир Тримальхиона» показывали на благотворительной выставке в поддержку Украины. Картина была написана раньше и к войне отношения не имела. Источники — Петроний и Феллини. Поздний Рим. Веселое бесстыдство. Большой стиль на стадии распада.

Участие в московской выставке церковного искусства Евгения тоже просит не превращать в политический жест. Помощь Украине была для нее гуманитарным делом. Московский проект — выставкой искусства. Картина может попасть в чужую повестку. Художник не обязан идти следом.

7 августа в Музее Армянского Наследия во Фресно открылась персональная выставка Евгении Парсаданян-Харрис. В зале было больше пятидесяти холстов — почти тридцать лет работы. Для американской публики имя было новым. Для Евгении путь к выставке начался в Тбилиси: негрунтованный картон, маникюрная кисточка, семь цветов.

Самое большое полотно она написала специально для Фресно. Размер — 48 на 60 дюймов. На работу ушли две с половиной недели июля. До открытия оставалось совсем немного времени. Название Евгения взяла вслед за Сергеем Параджановым — «Тени забытых предков».

В основу легли старые фотографии из семейного альбома. На холсте — предки Евгении по отцовской линии. Их фигуры словно вырастают из пейзажа, будто семья прорастает из земли. Семейный портрет уже не помещается в семейный альбом. В нем — связь поколений, быстротечность человеческой жизни и вопрос о ее смысле. Это центральная работа выставки. К самой выставке Евгению привела фотография лимонного дерева.

Она приехала в Армянский музей вместе с Тоддом. Он показал сотруднице фотографию картины, над которой жена тогда работала. Сотрудница заинтересовалась. Их познакомили с основателем и директором музея Варужаном Дер-Симоняном. Тодд показал еще несколько работ и буклет. Этого хватило. Лимонное дерево появилось на пригласительной открытке.

Варужан дал выставке название: «Искусство, преодолевающее границы: голос, оставляющий долгий след». Евгения не спорит. За этими словами стоят Тбилиси, армянский дом, музыка, Гаянэ, Давид, четверо детей, семнадцать лет редкой работы, картины без адресов и Америка.

Широкой известности долго не было отчасти по ее собственной воле. Сам процесс был для нее важнее продвижения. Арт-рынок требовал отдельной профессии. Теперь эту часть взял на себя Тодд. Евгения ему доверяет. Фресненская экспозиция стала ее первой персональной музейной выставкой в Соединенных Штатах. Выставочная биография к тому времени была длинной. Калифорния видела ее впервые.

Евгению спросили, что было бы, если бы в зал вошла Гаянэ Хачатурян. Страха, ответила она, не было бы. Только любопытство. Она подвела бы Гаянэ к картинам и слушала. Любую жесткую фразу. Любую загадку. Потом ушла бы домой и долго разбирала услышанное — как когда-то слова о стуле, который должен шуметь.

Гаянэ давно нет. Евгения по ней скучает. На похоронах Гаянэ лежала в своей мастерской на фоне голубой фрески, написанной прямо на стене. Синяя дверь закрылась.

На холстах Евгении остались три узкие полосы.

Синяя.

Оранжевая.

Белая между ними.