Восемнадцатилетняя девушка, которая только вступает в жизнь. боль и песня Ирины Цатурян

Мать Ирины Цатурян пережила блокаду Ленинграда. Отец собирал золотые монеты и держал дома лису и умер. Между холодным музеем девяностых, двумя браками и практикой, которую она начала вместе со вторым мужем, Ирина искала ответы. Нашла. Но прошлое от этого не изменилось.

30 АВГУСТА, 2026, АШОТ ПОГОСЯН, YEREVAN ONLINE Mag.

На смартфоне семнадцать процентов.

Ирина Цатурян говорит из деревенского дома за Ереваном. Вечер. уже холодно. Она выходит на крыльцо. Смотрит на экран.

— На полчаса хватит?

Должно хватить.

Разговор начинается с самосознания. В каком возрасте человек впервые понимает, что он — это он? Отдельный человек. Может думать сам, решать сам, отличаться от остальных.

Ирина не спешит отвечать.

— А вы мне скажете, что такое самосознание?

Ей нужно понять, о чем ее спрашивают. Надо договориться, что это слово значит.

Так она говорит весь вечер. Останавливает вопрос. Поправляет формулировку. Возвращается к сказанному. Иногда отменяет собственный ответ. Может говорить о смерти, потом заметить луну. Может объяснить чужую зависимость от оценки и тут же усомниться в себе.

Первый опыт непохожести связан у нее не с собой.

Сначала отличался отец.

Он называл женщин «тикин» — госпожа, сударыня. В советском товарищеском обществе так не делали. Говорил громко. Держался иначе. Девочке становилось не по себе.

Потом она увидела, как отличается мать.

На родительские собрания женщины приходили скромно одетыми, часто в платках. Ее мать появлялась в бархатной шляпе с бутоньеркой.

Сегодня эту деталь легко принять за знак характера. Тогда Ирина стеснялась.

Спрашиваем, какой была бы ее жизнь, окажись она в юности смелее.

Ирина сразу возражает:

— Не более рискованной. Если бы у меня не была занижена самооценка.

Для нее это разные вещи. Риск замечаешь и принимаешь или отвергаешь. Низкая самооценка убирает возможность еще до выбора.

Преподавательница французского советовала ей ехать учиться в Москву. Ирина даже не рассказала матери.

Никто не запретил. Никто не отказал в деньгах. Никто не сказал, что она не справится.

Она сама не допустила эту мысль до семейного разговора.

— Я была бы совсем в другом месте, — говорит она.

В каком именно, не знает.

Потом отвлекается.

— Ой, какое полнолуние! Посмотрите, какое полнолуние.

Она закуривает.

— Вы романтик.

— Нет. Просто у меня несколько зависимостей. Одна от луны.

Во дворе холодно. Телефон садится. Луна, по словам Ирины, умопомрачительная.

Разговор о самосознании на этом месте обрывается.

БАРХАТНАЯ ШЛЯПА

Ирина выросла в разведенной семье.

В советской Армении такие семьи были заметнее, чем сегодня. Женщины дольше держались за разрушенные браки. Развод обсуждали. Разведенную женщину оценивали. Ребенок тоже чувствовал этот взгляд.

Ирина выбирает английское слово:

— На меня смотрели как на stranger.

Как на чужую.

Мать растила двух дочерей одна. Работала на двух, иногда на трех работах. Денег не хватало. Родственники со стороны отца не помогали. У матери, не армянки, своей большой семьи рядом не было.

Была богатая бабушка.

Она любила внучек. На Новый год давала им мешочек с орехами.

Этим помощь почти и ограничивалась.

Ирина вспоминает одежду. Ребенок может не знать зарплату матери, но видит чужие туфли, пальто, школьные вещи. Видит, кто как одет. Видит, куда смотрят взрослые.

Сестру считали красивой. Ирина была уверена, что сама некрасива. Сестра иногда подтрунивала над ней. Для детской иерархии этого достаточно.

Разведенные родители. Постоянная нехватка денег. Красивая сестра. Необычный отец. Мать в бархатной шляпе среди платков.

Так Ирина училась смотреть на себя чужими глазами.

Позже она будет объяснять клиентам: заниженная самооценка начинается там, где своей оценки почти нет. Есть чужая.

Скажут «ты сможешь» — человек попробует. Не скажут — иногда он даже не заметит, что мог.

Рядом с тем, кто постоянно обесценивает, зависимость от чужого мнения становится еще сильнее. Человек ждет следующей оценки. Хорошей или плохой — уже не так важно. Главное, что оценка приходит извне.

По определению Ирины, такой человек живет ниже собственного потенциала. Способности есть. Разрешения на них нет.

Москва осталась самым ясным примером.

Преподавательница увидела возможность. Ирина не донесла ее до дома.

Она не строит из этого параллельную биографию. Не говорит, что в Москве ее ждала большая карьера. Только повторяет: была бы в другом месте.

Есть у этой истории и обратная сторона. Неуверенность заставляла ее много читать. Она искала причины, докапывалась до сути, задавала вопросы, которые более спокойный человек мог бы оставить в покое.

— Может быть, если бы я была уверена в себе, я не знала бы столько, сколько знаю сейчас.

Она говорит «может быть».

Благодарить свою неуверенность она не собирается.

ДЕСЯТЬ КОЛЕЦ

Мать Ирины училась в Ленинграде, когда началась война.

По семейному рассказу, это был авиационный институт. Первый год блокады она провела в городе. Потом ее вывезли по Дороге жизни. У Ирины сохранилось удостоверение матери.

Дорога шла через Ладогу. По воде и льду в Ленинград везли продовольствие и топливо. Из города вывозили людей и оборудование.

Мать почти ничего об этом не рассказывала.

Однажды Ирина заговорила о детях сестры. У нее самой детей не было. Она считала, что племянникам надо оставить хоть небольшой запас: украшения, золото, что-нибудь, что можно продать в тяжелый день.

Мать назвала ее мещанкой.

— В блокаду одна буханка стоила одно кольцо, — сказала она.

Ирина замолчала.

Через некоторое время вернулась к этому разговору.

— Мама, а у кого было десять колец, тот и выживал.

Мать помнила, как кольцо превращается в хлеб.

Дочь знала цену отсутствию запаса.

Они не договорились.

После эвакуации мать доучилась в Одессе. По словам Ирины, работала в консервной промышленности, дошла до руководящей должности в ереванском тресте, затем стала главным технологом в министерстве.

После развода ей все равно приходилось тянуть несколько работ и двух дочерей.

Ирина не делает из матери безупречную героиню. Та бывала резкой. Не всегда понимала дочь. Слово «мещанка» тоже осталось в памяти.

Рядом с ним осталось другое: кольцо, которое однажды стоило буханку.

Пережившие блокаду часто молчали. Мать Ирины не оставила подробного рассказа. Остались отдельные фразы, удостоверение и спор о том, сколько колец нужно семье.

ЛИСА У ПЕЧКИ

Отец вырос в богатом доме.

Учился в медицинском институте, но врачом, по существу, не стал. Его мать была обеспеченной женщиной. Сыновья, говорит Ирина, работать не любили.

У отца были золотые монеты и старая библиотека. Были барские привычки. Пока хватало денег, этот уклад держался.

Потом деньги кончились.

Часть книг отец, по воспоминаниям дочери, передал Эчмиадзину. Часть пропил. Несколько изданий сохранились. Среди них — Мамин-Сибиряк с дореформенной орфографией, еще с ятями.

Ирина рассказывает об этом спокойно.

Были монеты. Были книги. Потом их стало меньше.

Отец пил.

Позже, уже изучая психологию, она много раз возвращалась к одному вопросу: могла ли остановить его?

Что она могла сделать и не сделала?

Сегодня она знает о зависимости больше. Знает, где проходит ответственность взрослого и где заканчиваются возможности ребенка. Детский вопрос от этого не исчез.

В памяти отец остался и другим.

Он ходил по Еревану с лисой на поводке.

Откуда взялась лиса, Ирина не знает. Она жила в доме, грелась возле печки. В семье любили животных. Отец выводил ее на улицу.

По словам Ирины, он общался с художником Раффи Нерсисяном и поэтом Ованесом Ширазом. Собирал монеты. Держал старые книги. Называл незнакомых женщин «тикин». Водил лису по городу.

Рядом с ним трудно было не отличаться.

Семья жила в доме номер 41 на улице Свердлова (ныне Арами). Через дорогу находился роддом Маргаряна, где Ирина появилась на свет. Институт охраны материнства и детства открыли в Ереване в 1931 году; названия менялись, народное осталось.

Неподалеку была Вторая больница. Там умер отец.

Роддом. Дом. Больница.

Ирина связывает эти три точки в один городской треугольник. В одной точке уместились ее рождение, детство и смерть отца.

Иногда в день рождения она приходит туда и садится на скамейку в небольшом сквере.

— Я не знаю, что со мной происходит.

Ее просим назвать чувства.

Она не может.

Говорит, что их много. Говорит об отцовском уходе. Потом задает вопрос, на который тоже не отвечает: что тяжелее — потерять отца, с которым прожил короткую счастливую жизнь, или потерять отца, с которым почти не жил?

Ей было восемнадцать.

В день рождения она иногда снова приходит к этому месту. Садится. Смотрит.

Зачем — не знает.

ТЕАТР

После школы Ирина не сразу поступила в университет.

Близкая подруга предложила пойти статисткой в драматический театр. Ирина согласилась. Проработала там около двух лет. Потом поступила на русский филологический факультет и ушла со сцены.

На вопрос, что дал ей театр, она сначала отвечает осторожно. Пытается найти пользу. Может быть, молодость. Может быть, опыт.

Потом обрывает себя:

— Нет. Он мне ничего не дал. Абсолютно.

Чтобы получать роли, говорит она, требовались способы продвижения, которые ей не подходили. Нужно было стать «более раскрепощенной во всех смыслах этого слова».

Имен она не называет. Конкретных эпизодов не описывает. Говорит о границе, через которую не хотела переходить.

— Я решила свою идентичность не менять, поэтому ушла.

Ей было девятнадцать.

Перед уходом она готовилась к будущей боли. Представляла, как пройдет мимо театра. Как встретит бывших коллег. Как пожалеет о ролях, которых не получила.

Сегодня она назвала бы это визуализацией.

Она заранее прожила драму. Потом ушла. И оказалось, что переносить почти нечего.

Здание осталось на месте. Знакомые встречались. Жизнь шла дальше.

Неуверенная в себе девушка уже умела сказать «нет», когда цена казалась ей слишком высокой.

С уверенностью было хуже.

ПСИХОЛОГ ШИРОКОГО ПРОФИЛЯ

На третьем курсе филфака Ирина начала параллельно изучать психологию.

Днем были занятия по русской филологии. Вечером — психология. Подобные программы существовали рядом с основным образованием: журналистика, биология, другие направления.

Ирина вспоминает руководителя по фамилии Тутунджян. Судя по времени и биографическим данным, речь идет об Овсепе Мовсесовиче Тутунджяне, одном из организаторов армянской психологической школы. В 1976 году при филологическом факультете Ереванского государственного университета открыли кафедру психологии. Позже она перешла в другую структуру университета.

Студентов водили в психиатрические больницы и специальные школы. Показывали пациентов с навязчивыми состояниями. Преподавали судебную психологию. Ирина вспоминает Эльду, специалиста в этой области; вероятнее всего, это была Эльда Грин, много лет преподававшая в ЕГУ.

Учеба давала теорию и наглядные случаи. Практической работе почти не учили.

Психиатры имели больницы, должности, понятный круг обязанностей. Психологов было мало. Частных кабинетов почти не существовало. Человек не говорил знакомым, что ходит к психологу. Слишком легко было услышать в ответ: «Ты что, сумасшедший?»

В 1990 году в Армении насчитывали 167 психологов, занятых в 38 программах. Профессия существовала, но чаще внутри вузов, школ, лабораторий и отдельных учреждений. О повседневном консультировании советские люди и слыхом не слыхивали.

Ирина называет тогдашнюю психологию «доморощенной» и «причесанной».

Пациента могли показать группе студентов. Оставаться с ним один на один не учили.

Разводы, зависимости, семейное насилие, сексуальные конфликты, однополая любовь, тяжелые отношения родителей и детей никуда не исчезали. Их редко приносили в кабинет. Самого кабинета часто не было. В семье эти вещи назывались иначе или не назывались совсем.

Пьющий отец был позором.

Плохой брак — судьбой.

Тревожный ребенок — трудным характером.

Насилие — делом семьи.

Ирина пришла в психологию со своим вопросом.

Почему отец пил?

Можно ли было его спасти?

Что могла сделать дочь?

Профессиональный ответ был ясен: ребенок не лечит зависимость взрослого. Не отвечает за его выбор. Не обязан найти слова, после которых отец перестанет пить.

— Я нашла ответы, — говорит Ирина. — Но от этого легче не стало.

Объяснение появилось. Прошлое осталось прежним.

ОШИБКА, КОТОРУЮ ОНА ПОВТОРИЛА БЫ

В первый раз Ирина вышла замуж примерно в тридцать лет.

Муж был старше. У него был тяжелый диабет. Позже появился Паркинсон. Он ослеп, перенес несколько инсультов. Они прожили вместе десять лет с небольшим.

Детей не было.

Ирина была молодой и здоровой. Могла искать другой путь к материнству. Она себе этого не позволила.

После землетрясения 1988 года записалась сразу в нескольких местах, чтобы взять ребенка. Землетрясение 7 декабря убило более двадцати пяти тысяч человек и оставило без жилья сотни тысяч. Значительную часть погибших составляли дети и подростки.

Муж отвечал:

— Да, конечно.

Но дальше слов дело не шло.

Ребенка они не взяли.

У сестры было двое детей, и Ирина много занималась племянниками. Ее собственное время уходило.

Она могла родить от другого человека. Сейчас произносит это прямо. Тогда считала, что такой поступок убьет мужа.

Не обязательно в буквальном смысле и сразу. Он мог не вынести самого решения. А если бы умер после этого, Ирина всю жизнь связывала бы его смерть с собой.

Он все равно умер от болезни.

Ему было пятьдесят пять. Ирине — около сорока.

Теперь она возвращается к тому выбору и по-прежнему не знает, как его оценить.

— Наверное, я правильно сделала. Это было бы нечестно.

Через несколько секунд спрашивает:

— Но я не реализовала материнство. А это честно разве? Это тоже нечестно.

Говорим, что это настоящая драма.

— Сейчас уже нет, — отвечает Ирина.

Она не живет с этим каждый день. Вопрос возвращается, когда его задают.

Позже, во время блица, ее просим назвать ошибку, которую она повторила бы, даже зная конец.

— То, что я не взяла ребенка на воспитание, я считаю ошибкой. Но поступила бы точно так же. Я не хотела никого убивать.

Фраза не складывается в удобный вывод.

Ирина считает решение ошибкой. И снова выбрала бы его.

Она допускает, что эта история могла сделать ее внимательнее к чужой боли.

Сразу отступает:

— Если я считаюсь хорошим психологом. Более или менее.

Похвалить себя без оговорки ей трудно.

— Когда у человека есть ответы на все вопросы, с ним лучше не общаться, — говорит она.

МУЗЕЙ БЕЗ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

После университета Ирина не захотела идти в школу преподавателем.

Работы для психологов почти не было.

Она пришла в Республиканский центр эстетического воспитания Генриха Игитяна и проработала там около двадцати лет. Занималась психологией детского творчества. Рабочее место находилось, как она говорит, «на территории детского музея».

Центр создали в Ереване в 1978 году искусствовед Генрих Игитян и педагог Жанна Агамирян. Он вырос из Детской картинной галереи, открытой в 1970-м. В коллекции со временем собрали около ста пятидесяти тысяч работ из Армении и примерно ста двадцати стран.

Ирина помнит китайский рисунок.

На нем девочка собирала виноград. Рядом стояли иероглифы.

Когда приезжали важные гости, Ирина проводила экскурсию.

— Вы знаете китайский?

Гость не знал.

— А что здесь написано, знаете?

Тоже нет.

— «Я собираю виноград».

Люди удивлялись. Потом Ирина показывала на девочку и гроздья. Для перевода не требовался китайский.

В центре были студии, фотолаборатория, музыка, глина, батик, рисунок. Дети приходили работать руками и смотреть, что нарисовали дети в других странах.

Потом распался Советский Союз.

Музей остался.

Начались холодные годы.

Зимой 1992–1993 годов в некоторых ереванских домах электричество появлялось примерно на час в сутки. Насосы не работали. Воду носили ведрами. Школы закрывались. Квартиры стояли без нормального отопления.

С 1991 по 1993 год экономика Армении сократилась примерно наполовину. К концу 1994 года инфляция достигла 1761 процента.

Ирина говорит проще:

— Деньги в банках пропали.

У нее были накопления. Их не стало.

Музей не закрывался. Сотрудники приходили на работу. Сидели в холодных помещениях. Потом шли домой.

Посетителей почти не было.

По памяти Ирины, это тянулось несколько лет. Возможно, разные зимы соединились в одну. Картина от этого не меняется: двери открыты, рисунки на месте, сотрудники внутри, а люди не приходят.

Нужно было достать хлеб. Принести воду. Найти топливо. Обогреть комнату. Узнать новости с фронта. Решить, как прожить до следующего дня.

Позже Ирина говорила, что землетрясение и войны изменили армянскую семью. Мужчины уходили воевать или уезжали на заработки. Женщины брали дом на себя.

В музее перемена выглядела совсем просто.

Раньше взрослые приводили ребенка смотреть на китайскую девочку с виноградом.

Теперь в музей никто не заходил.

ОБОЙНЫЙ КЛЕЙ

Первый муж умер в 1994 году.

После его смерти Ирина занялась социальной и гуманитарной работой. Помогала детским домам и учреждениям, участвовала в распределении помощи, работала с общественными организациями.

Помощи привозили много. До нужного человека она доходила не всегда.

В одном из списков была организация родителей детей с инвалидностью. Ее руководитель говорил, что им почти не помогают.

Ирина ответила:

— Я не знаю, что может сделать организация. Я могу прийти помочь клеить обои.

Он согласился.

Это было 4 августа 1996 года.

В тот день у Ирины сильно болела голова. Лицо отекло. Она хотела позвонить и отказаться.

Не смогла.

У человека больной ребенок. Он уже взял с собой пятилетнюю дочь. Жена сварила клей из муки. В машине стояло ведро.

Ирина поехала.

Они начали клеить обои. Она смотрела на работу хозяина и раздражалась. По ее словам, человек русской культуры должен знать, как это делается.

Голова болела все сильнее.

— Сейчас придет мой брат и снимет боль, — сказал хозяин.

Ирина подумала по-армянски что-то недоверчивое.

Пришел худой молодой мужчина. Его звали Армен.

Он надавил на несколько точек. Сначала боль усилилась. Потом Ирина несколько раз вышла в туалет, отек начал спадать. К утру голова прошла.

Почему именно прошла, она не знает.

Армен стал ее вторым мужем.

Так они познакомились: ведро мучного клея, чужой ремонт, пятилетняя девочка и головная боль, из-за которой Ирина едва не осталась дома.

Когда ее спрашиваем, любила ли она когда-нибудь, она отвечает:

— Я все время люблю. Я даже сейчас вас полюбила.

Пытаемся сузить вопрос до любви между мужчиной и женщиной.

— А как можно в более узком смысле любить?

Влюбленность она связывает с молодостью и гормонами. Любовь, которую невозможно показать рукой, — с сознанием.

— Я так думаю.

Армен напомнил ей, что у нее есть психологическое образование.

По словам Ирины, он прошел медицинскую и психотерапевтическую подготовку, работал в больницах и поликлиниках.

В 1997 году они стали жить у матери Ирины. Ирина предлагала сдавать квартиру Армена и получать деньги. Он решил иначе:

— Я открою практику.

И предложил ей работать вместе.

Ирина испугалась.

Диплом разрешал ей работать «психологом широкого профиля». Теорию она знала. Практической работы почти не пробовала.

Пришлось учиться в кабинете: читать, слушать, ошибаться, ходить на лекции, проводить тренинги. В 2003–2004 годах она много работала с группами.

Из этого опыта осталось правило первых пятнадцати минут.

Если контакт с группой возник в начале, тренинг пойдет. Если не возник, потом его почти не вернуть.

Ей самой на контакт с миром понадобилось гораздо больше времени.

НЕ ОТ ПАХЛАВЫ

— Вы счастливый человек?

Поет:

— Я счастливый как никто.

Пауза. — Я серьезно спрашиваю.

— Нет. Я себя не могу назвать счастливым человеком. Но я умею вводить себя в состояние «мне хорошо».

— Научите.

— Прагматизм.

Если постоянно считать себя несчастной, говорит Ирина, станет еще хуже. Поэтому она умеет на время менять собственное состояние. Эйфория ли это, она не знает.

Во время блица ее спрашиваем, какое качество не вяжется с образом психолога.

— Чувство юмора. Оно иногда зашкаливает.

Шутка у нее часто спрятана внутри серьезной фразы. Собеседник может понять позже. Может не понять совсем.

На вопрос, что она узнала о себе благодаря клиентам, Ирина долго не отвечает прямо. Говорит о происхождении, интеллигентности, дворянском деде, смешении армянской, польской, русской и украинской крови.

Потом называет себя по-армянски «азги парцанк» — гордостью нации.

Хвалить себя всерьез ей неловко. В шутку — можно.

Она до сих пор плохо принимает чужую похвалу. Иногда думает, что ее добродушие тоже может зависеть от одобрения. Может быть, человек делает добро, потому что хочет услышать хорошее о себе.

На слове «похвала» она сбивается:

— Не от пахлавы. От похвалы. Пахлава — одно, похвала — другое.

Так серьезный ответ снова уходит в сторону.

— Какой свой недостаток вы со временем перестали считать недостатком?

— У меня нет недостатков.

Пауза.

— Только курение.

Интуиции она доверяет больше, чем раньше. Сначала спорит с ней, сопротивляется, потом делает так, как та подсказывает. И часто считает это единственно верным решением.

Как она отличает интуицию от страха или желания, не объясняет.

У Ирины много страховочных слов:

«Я так думаю».

«Может быть».

«Не знаю».

«Наверное».

Она редко оставляет твердое утверждение без маленькой щели.

И однажды говорит совсем твердо:

— Когда у человека есть ответы на все вопросы, с ним лучше не общаться.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

К концу разговора на телефоне десять процентов.

В доме по-прежнему холодно. За окном полная луна.

Последний вопрос звучит так:

— Если убрать профессию, образование, социальные роли и мнение окружающих, кто вы?

На этот раз Ирина не просит объяснить понятие. Не шутит. Не уходит в воспоминание.

— Восемнадцатилетняя девушка, которая только вступает в жизнь.

В восемнадцать лет умер ее отец.

В день рождения она иногда приходит к дому на Арами (бывший Свердлова), роддому Маргаряна и Второй больнице. Садится на скамейку. Не знает, что именно там с ней происходит.

На экране десять процентов.

Восемнадцатилетняя девушка, которая только вступает в жизнь.